Лев Смирнов

На судебном процессе над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, который проходил с 10 по 13 февраля 1966 года, Лев Смирнов был председателем. Синявский и Даниэль обвинялись в написании и передаче для публикации за границей произведений (преимущественно художественных, написанных под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак соответственно), порочащих советский государственный и общественный строй. В повести Аржака «Говорит Москва» рассказывалось об учрежденном...

На судебном процессе над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, который проходил с 10 по 13 февраля 1966 года, Лев Смирнов был председателем. Синявский и Даниэль обвинялись в написании и передаче для публикации за границей произведений (преимущественно художественных, написанных под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак соответственно), порочащих советский государственный и общественный строй.

В повести Аржака «Говорит Москва» рассказывалось об учрежденном Верховным советом Дне открытых убийств. В рассказе «Человек из МИНАПа» описывался Московский институт научной профанации. Главный герой повести «Искупление» — человек, которого обвиняют в доносе, в рассказе «Руки» — чекист, расстреливавший священников. Повесть Терца «Любимов» повествует об узурпаторе, захватившем власть в провинциальном городке, повесть «Суд идет» описывает неприглядные подробности жизни прокурора, похороны Сталина и Колыму. Синявскому также инкриминировали написание статьи «Что такое социалистический реализм?».

В ходе процесса председательствующий фактически играл роль второго прокурора. Вместе с государственным обвинителем Олегом Темушкиным он с пристрастием допрашивал Синявского и Даниэля, не содержится ли в их произведениях клевета на советский строй, не писались ли эти произведения с целью «вызвать определенную реакцию» в заграничных кругах. Оба требовали уточнений, в словах и мыслях какого персонажа прослеживается авторская позиция. Судья Смирнов открыто выражал собственное отрицательное мнение о содержании произведений подсудимых. Постоянный рефрен в его вопросах: зачем они включили в свои произведения то или иное. По словам председательствующего, политическим подробностям не место в художественном произведении. Смирнов неоднократно приводил мнения западных авторов о произведениях Терца и Аржака, но лишь тех, которые считали, что писатели сознательно порочили советский строй в глазах зарубежной общественности. Зато выдающемуся лингвисту и литературоведу Вячеславу Иванову он отказал в праве участвовать в процессе в качестве защитника, а также не стал приобщать к делу литературный анализ произведений Терца и Аржака, сделанный Ивановым, Паустовским и Львом Копелевым.

В самом начале слушаний Смирнов прямо заявил, что книги Даниэля приносят ущерб советскому государству, а Синявский, отправляя за границу свои произведения, причиняет вред и советскому государству, и своему народу. Он неоднократно давал понять, что усматривает в произведениях подсудимых признаки, подпадающие под статью 70 Уголовного кодекса РСФСР («Антисоветская агитация и пропаганда»). Отмечая, что рукопись неизданной статьи Синявского «Точка отсчета» не вменяется ему в вину, а лишь «характеризует его личность», судья никак не препятствовал прокурору задавать вопросы по поводу содержания этой статьи и ее связи с другими произведениями обвиняемого. Он сам неоднократно позволял себе задавать наводящие вопросы свидетелям, оказывать на свидетелей давление. Ярким примером «беспристрастности» судьи может служить реплика, произнесенная в ответ на слова свидетеля защиты Виктора Дувакина (единственного на процессе; в том же году его уволили с филфака МГУ), что Синявский был «гадким утенком, развернувшимся в лебедя»: «Хорош лебедь! Скорее гусь».

При этом Смирнов не позволял себе грубить или затыкать рот подсудимым, как поступала, например, судья Екатерина Савельева на прошедшем незадолго до этого процессе по делу Бродского. Как заметил Варлам Шаламов в «Письме старому другу», посвященном суду над Синявским и Даниэлем, председатель Верховного суда РСФСР был брошен на этот процесс для того, чтобы «симулировать демократию» и «показать пример подхода к такого рода делам в будущем»: показать, что писателей можно судить за их творчество. Всячески подчеркивая свою неприязнь к творчеству подсудимых, Смирнов, тем не менее, заметил однажды, что прокурор неправильно называет произведения Терца антисоветскими, поскольку «суду еще предстоит установить, являются они антисоветскими или нет».

Андрей Синявский был приговорен к семи годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима, Юлий Даниэль — к пяти годам лагерей; оба по статье «антисоветская агитация и пропаганда». С Синявского было снято обвинение в передаче за границу рукописей Даниэля, в остальных пунктах приговор дословно повторил обвинительное заключение.

В марте 1966 года в Центральном доме литераторов была организована встреча Льва Смирнова с писателями, многие из которых поддержали обвиняемых. Лидия Чуковская задала председателю Верховного суда РСФСР вопрос: «Как раскрывается в практике суда понятие “антисоветское произведение”?» Она напомнила, что с немалого количества произведений, признанных антисоветскими, впоследствии, причем нередко довольно скоро, были сняты эти обвинения. Значит ли это, спрашивала Чуковская, что их авторы в тот промежуток, что их произведения считались антисоветскими, должны были быть привлечены к уголовной ответственности? Вопрос остался без ответа.



Процесс по делу Синявского и Даниэля

Сегодня, 45 лет спустя, уже не совсем и понятно: почему, собственно,  судебный процесс над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем многие называли — и продолжают называть — исторической вехой. Что такого особенного было в этом процессе? С почти полувековой дистанции может показаться, что ничего, в сущности, и не было. Ну, публиковали два московских литератора свою беллетристику за рубежом — такое бывало и раньше, вспомним хотя бы Пастернака.

(Правда, делали они это тайно, под псевдонимами — но и такое тоже случалось: возьмем, к примеру, первые зарубежные публикации Михаила Нарицы.) Ну, отловили обоих писателей, ну, дали им срока (сравнительно «детские»: одному семь, другому пять), ну, отправили в лагерь — эка невидаль! Что, мы не знаем, что ли, как советская власть поступала с инакомыслящими литераторами? Всю дорогу так она с ними и поступала, даже, как правило, круче.

Дело не в Синявском и Даниэле (не только в Синявском и Даниэле). И дело не только в деле Синявского и Даниэля. Дело в эпохе.

К 1965 году все уже привыкли к тому, что значительная часть творческой интеллигенции находится в конфронтации с правительством. Арест двух московских литераторов был воспринят как конец оттепели в культурной политике, и все разговоры вокруг их дела сводились к тому, является ли этот процесс началом заморозков или чем-то более серьезным — возвращением к сталинским методам. Не надо забывать, что к началу дела прошло меньше года с момента свержения Хрущева: таким образом, дело было значимым еще и потому, что свидетельствовало о культурной политике новой власти.

Обоснованность опасений тогдашней интеллигенции сегодня вызывает определенные сомнения. Возможно, власть была просто неправильно понята. Так, пафос одной из первых докладных записок председателя КГБ Владимира Семичастного в ЦК КПСС о деле Синявского и Даниэля состоял в том, что процесс должен пройти с максимальной гласностью и с привлечением писательской общественности. Это, считал Семичастный, успокоит интеллигенцию, которая сразу поймет, что двух отщепенцев посадили не по сфальсифицированному обвинению, как при Сталине, а за дело: они же действительно совершили то, в чем их обвиняют! Семичастный искренне считал, что попытка вывести художественное творчество из-под цензурного контроля является преступлением, очевидным для каждого здравомыслящего человека. Контроль — это вообще была идея фикс послесталинской элиты: больше всего на свете она боялась, что общество «выйдет из-под контроля» — и при этом наивно полагала, что «контролируемые» в общем и целом на ее стороне.

В то же самое время Александр Есенин-Вольпин ходил по московским квартирам и обдумывал текст своего «Гражданского обращения» — и тоже делал упор на необходимость гласности будущего суда! Его усилиями 5 декабря 1965 года на Пушкинской площади прошел несанкционированный, как сказали бы теперь, «митинг гласности»:   люди вышли на улицу под лозунгами защиты Конституции и гласности суда над Синявским и Даниэлем. Митинг, конечно, моментально разогнали, но сам факт потряс воображение публики.

Однако партийно-государственные боссы не обратили внимания на  акцию горстки маргиналов: у них все равно было ощущение, что в данном случае общество будет на стороне власти. Сомнения были разве что у хитреца Брежнева, который специально приехал в Переделкино на дачу к секретарю Союза писателей Константину Федину и спрашивал его, поддержит ли творческая интеллигенция этот судебный процесс. Федин его заверил: конечно, Леонид Ильич, обязательно поддержит. В результате Секретариат ЦК на своем заседании согласился с Семичастным: гласность так гласность! Агитпропу ЦК было поручено организовать соответствующие газетные публикации, подготавливающие общественное мнение к судебному процессу, а когда начнется сам суд — широко освещать его ход в прессе.

Начальству было невдомек, что за десять лет, прошедших после ХХ съезда, общественное сознание ушло далеко вперед и тот уровень допустимого свободомыслия, которое оно готово было разрешить, многих уже не устраивал.

С другой стороны, сразу после ареста Синявского и Даниэля нашлось немало людей, которые хотя и не приветствовали арест, но крайне не одобряли те поступки, за которые литераторы были арестованы, поскольку считали, что они спровоцировали события, которые могут помешать дальнейшей либерализации. Окончательный перелом в общественных настроениях наступил благодаря позиции, которую заняли жены обвиняемых — Мария Розанова и Лариса Богораз. Они говорили окружающим: допустим, наши мужья и в самом деле передавали какие-то свои произведения за границу и там публиковали — но что в этом плохого? Эта мысль была для московской публики новой. И, что интересно, подавляющее большинство моментально ее приняло и подхватило. А вовсе не точку зрения Семичастного, который был уверен, что средний интеллигент будет думать так же, как он: что публиковаться за границей скверно.

Ситуация изменилась, и охотников принять участие в травле, подобной травле Пастернака за восемь лет до того, нашлось немного. А те, что нашлись, были люди с вполне определенной репутацией: такие, на которых клейма негде было ставить. Во исполнение решений Секретариата ЦК в январе 1966 были организованы две газетные публикации: статья московского литератора Дмитрия Еремина «Перевертыши» в «Известиях» и фельетон литературного критика Зои Кедриной «Наследники Смердякова» в «Литературной газете». Когда публика прочла эти откровенно погромные статьи, рассеялись последние сомнения в том, на чьей стороне общественное мнение.

К началу процесса литературная общественность была уже вполне готова к протестам, а некоторые даже высказались письменно: так, по просьбе защиты, писатель Лев Копелев написал экспертное заключение о творчестве Николая Аржака, а филолог Вячеслав Иванов провел аналогичную экспертизу творчества Абрама Терца.  После оглашения приговора (Синявский был приговорен к семи годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима, Юлий Даниэль — к пяти годам лагерей, оба по статье «антисоветская агитация и пропаганда»)

поднялась волна публичных протестов — факт, почти столь же беспрецедентный, как «митинг гласности». Протестов, коллективных и индивидуальных, хватило на целую книгу: вскоре после суда ее составил московский журналист Александр Гинзбург и (вслед за Синявским и Даниэлем, но уже под собственным именем) опубликовал за рубежом. В январе 1967-го Гинзбурга арестовали; в мордовском лагере он встретился и подружился с одним из своих персонажей — Юлием Даниэлем.

Так начиналось протестное движение конца 1960-х — начала 1980-х, которое впоследствии назвали правозащитным. Общественное брожение, вызванное делом Синявского и Даниэля, своей гуманистической окраской во многом обязано «литературной», творческой его специфике.

На самом судебном процессе его организаторы и режиссеры изо всех сил пытались соблюсти приличия. В той мере, разумеется, в какой это вообще возможно для советского суда. Но все же, если сравнить его, например, с судебным процессом по делу Александра Гинзбурга и его товарищей два года спустя или с судом над Иосифом Бродским, проходившим двумя годами ранее, то легко заметить, что в истории советского политического судебного процесса дело Синявского и Даниэля осталось недосягаемой вершиной корректности. Все — и в особенности судья Лев Смирнов — изо всех сил старались создать видимость объективности, и Смирнову это почти удавалось.

В отношении участников петиционной кампании в защиту Синявского и Даниэля власть тоже вела себя пристойно: из тех, кто подписывал письма протеста, в общем, никто серьезно не пострадал. «Подписантов», вступившихся через два года за Гинзбурга, уже прорабатывали на собраниях, увольняли с работы, исключали из партии, понижали в должности, вносили в «черные списки». Оно и понятно: в 1968 году вовсю разворачивалась «пражская весна» и было понятно, что если не принять меры, то в следующий раз протестующих окажется не 800 человек, а как бы не восемь тысяч, и совсем не факт, что они будут протестовать только на бумаге, а не на улице.

ПОСЛУЖНОЙ СПИСОК

Лев Смирнов с 1934 года работал в органах прокуратуры следователем, а затем старшим следователем в Ленинграде и Мурманске. В годы войны — военный следователь в прокуратурах действующих армий и Ленинградского фронта. С сентября 1942 года — следователь по важнейшим делам Прокуратуры СССР, затем прокурор следственного отдела, прокурор для особых поручений при Генеральном прокуроре. Занимался расследованиями преступлений гитлеровцев на оккупированных территориях СССР. Как...

Лев Смирнов с 1934 года работал в органах прокуратуры следователем, а затем старшим следователем в Ленинграде и Мурманске. В годы войны — военный следователь в прокуратурах действующих армий и Ленинградского фронта. С сентября 1942 года — следователь по важнейшим делам Прокуратуры СССР, затем прокурор следственного отдела, прокурор для особых поручений при Генеральном прокуроре. Занимался расследованиями преступлений гитлеровцев на оккупированных территориях СССР.

Как помощник главного обвинителя участвовал в Нюрнбергском процессе. В 1946 году был заместителем обвинителя от СССР на Токийском международном судебном процессе по обвинению главных японских военных преступников. Тремя годами позже стал государственным обвинителем на Хабаровском процессе над группой бывших военнослужащих японской Квантунской армии, обвинявшихся в создании и применении бактериологического оружия. С 1962 по 1972 годы Лев Смирнов занимал пост председателя Верховного суда РСФСР, с 1972 по 1984 — Верховного суда СССР.

С 14 по 20 августа 1962 года Лев Смирнов вел первый процесс по делу участников июньских событий в Новочеркасске, когда рабочие объявили забастовку и народные волнения закончились вводом войск и обстрелом толпы. Семеро из тех, кого власти посчитали организаторами или зачинщиками беспорядков — Александр Зайцев, Андрей Коркач, Михаил Кузнецов, Борис Мокроусов, Сергей Сотников, Владимир Черепанов, Владимир Шуваев, — были приговорены к расстрелу по статье «бандитизм», хотя они не применяли оружия и не входили в организованную преступную группу. Еще семеро получили сроки от 10 до 15 лет.

Андрей Синявский и Юлий Даниэль

ТОВАРИЩИ ПО НЕСЧАСТЬЮ

Суд вынес частное определение в отношении свидетеля Игоря Голомштока о привлечении его к ответственности за отказ от дачи свидетельских показаний: свидетель не стал называть имена знакомых, у которых он брал произведения Терца. Впоследствии Московский городской суд приговорил Голомштока к 6 месяцам принудительных работ по месту работы с вычетом 20% из зарплаты. Свидетель Ян Гарбузенко, отказавшийся осудить произведение Аржака «Говорит Москва» как клевету на Верховный совет, несколько месяцев не мог устроиться на работу.

ЭКСПЕРТИЗА

Адвокат Семен Ария:

— Никаких сомнений нет в том, что дело это было политическим.

 

ЦИТАТЫ

Лев Смирнов:

— Разве издавали бы вас реакционные издательства так красиво, если бы это не было антисоветчиной?

 

Андрей Синявский:

— В здешней наэлектризованной, фантастической атмосфере врагом может считаться любой «другой» человек.

 

Юлий Даниэль:

— Я хочу еще сказать, что никакие уголовные статьи, никакие обвинения не помешают нам — Синявскому и мне — чувствовать себя людьми, любящими свою страну и свой народ.