Дело тунеядца Бродского





Процесс, на котором обвиняли Бродского, назвать судом нельзя. Это расправа над бескомпромиссным человеком, поэтом, запрограммированный от начала и до конца спектакль. Если бы на дворе был не 1964 год, а, скажем, 1948-й или 1937-й, то Бродский исчез бы в лагере. Однако времена были другие — так называемая хрущевская оттепель. И хотя сталинисты были по-прежнему сильны и влиятельны, но старыми методами действовать они уже не могли.

«Потребовалась организация такого вот суда», — написал юрист Александр Кирпичников.

18 февраля 1964 года Бродский был арестован. А затем  осужден, но не по уголовной статье, а по так называемому указу Президиума Верховного Совета РСФСР от 04.05.1961 года «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни».

Суд над ним удивительным образом похож на процесс Ходорковского и Лебедева. Похож, так как все было подстроено: специально обученные Лернером свидетели, все как один, с рабоче-крестьянским смущением говорили, я Бродского не знаю, не видел, не читал, но вот мой сын вроде читал и стал потом приносить плохие оценки из школы. Похож, так как все строилось вокруг такого мистического явления, как работа поэта. Защитники Бродского из числа либеральных членов Союза писателей настаивали на том, что Бродский трудился, в частности переводил стихи, да и собственная поэзия требовала усилий. Но судья Савельева, кстати, искренне не понимавшая технику перевода по подстрочнику, все их заверения пропускала мимо ушей и вела дело в брутальном стиле, скорее как Боровкова, а не Данилкин.

Вот несколько красноречивых цитат, которым мы обязаны мужеству и преданности Фриды Вигдоровой, сумевшей записать каждое слово на процессе.

 

Из стенограммы заседания народного суда Дзержинского района Ленинграда 18 февраля 1964 года.

Судья Савельева. Чем вы занимаетесь?
Бродский. Пишу стихи. Перевожу. Я полагаю...
Судья. Никаких «я полагаю». Стойте как следует! Не прислоняйтесь к стене! Смотрите на суд! Отвечайте суду как следует! (Мне.) Сейчас же прекратите записывать! А то — выведу из зала! (Бродскому.) У вас есть постоянная работа?
Бродский. Я думал, что это постоянная работа.
Судья. Отвечайте точно!
Бродский. Я писал стихи. Я думал, что они будут напечатаны. Я полагаю...
Судья. Нас не интересует «я полагаю». Отвечайте, почему вы не работали?
Бродский. У меня были договоры с издательством.
Судья. Так и отвечайте. У вас договоров достаточно, чтобы прокормиться? Перечислите: какие, от какого числа, на какую сумму?
Бродский. Точно не помню. Все договоры у моего адвоката.
Судья. Я спрашиваю вас.
Бродский. В Москве вышли две книги с моими переводами... (Перечисляет.)
Судья. Ваш трудовой стаж?
Бродский. Примерно...
Судья. Нас не интересует «примерно»!
Бродский. Пять лет.
Судья. Где вы работали?
Бродский. На заводе. В геологических партиях...
Судья. Сколько вы работали на заводе?
Бродский. Год.
Судья. Кем?
Бродский. Фрезеровщиком.
Судья. А вообще какая ваша специальность?
Бродский. Поэт. Поэт-переводчик.
Судья. А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил к поэтам?
Бродский. Никто (без вызова). А кто причислил меня к роду человеческому?
Судья. А вы учились этому?
Бродский. Чему?
Судья. Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят... где учат...
Бродский. Я не думал... я не думал, что это дается образованием.
Судья. А чем же?
Бродский. Я думаю, это (растерянно)... от бога...»

 

Все это уже хрестоматия. Однако при всей схожести процессов есть и отличия. Суд постоянно выясняет моральный облик подсудимого, приводятся цитаты из его дневника, где Бродский осторожно по-юношески критиковал советские порядки; идеологически заостренно трактуются его стихи в жарком поиске столь необходимой для суда и, увы, отсутствующей антисоветчины. Все как в романе Камю: само преступление, состоящие якобы в том, что у человека нет справки о работе, является, конечно, лишь формальной придиркой, настоящее преступление — идеологическая и эстетическая чуждость.

 

Нелепость происходящего была очевидна любому непредвзятому наблюдателю. Зоя Топорова, адвокат подсудимого:

«В один из дней 1964 года мне позвонил Киселев, ныне умерший, и сказал: "Зоя Николаевна, надо защищать поэта. Поэта, которого будут судить за тунеядство. Фамилия его Бродский". Как только он назвал фамилию, я сразу вспомнила фельетон в "Вечернем Ленинграде", который поразил меня своей озлобленностью и агрессивностью, хотя стихов Бродского я не знала и масштаба его как поэта, конечно, не представляла. Меня поразило вот что: поэта судят за тунеядство!

Дело это должно было буквально через день рассматриваться в народном суде Дзержинского района. Когда я пришла накануне слушания дела в канцелярию суда, чтобы ознакомиться с ним и узнать, каким образом я смогу встретиться с Бродским, то судья Савельева дела мне не дала, сказав, что завтра все сведется к тому, что Бродский будет отправлен на судебно-медицинскую экспертизу, а сейчас он в отделении милиции, и завтра я его увижу.

На следующий день у здания суда толпилось много молодежи. Все были взволнованы. Постепенно эта молодежь заполнила зал заседаний. Вышедшая судья удивилась: "Я не понимаю, что за шум, почему столько людей?" И в этот момент появился Бродский в сопровождении милиционера. Я увидела невысокого рыжеватого юношу с приятным лицом...»

 

По сравнению с репрессиями, которые буквально через несколько лет обрушатся на Синявского и Даниэля, на Буковского и Марченко, суд и ссылка на пять лет в деревню были детским наказанием. Но и оно сократилось до полутора лет. Эпоха Хрущева кончалась, близилась эпоха Брежнева. Шла борьба за влияние разных групп, в том числе традиционная борьба между Москвой и Ленинградом. Одному из московских чиновников приходит в голову выставить дело Бродского как очередную ошибку ленинградских властей: мол, наломали дров, создали ненужное международное напряжение вокруг глупого мальчишки, раздули из дыма пожар. Сегодня понятно, что «желание Москвы приструнить ленинградскую верхушку и было основной подоплекой дальнейших закулисных неожиданностей, сопровождавших дело И. А. Бродского. Стоит ли говорить, что сам поэт был всего только предлогом для административных битв высокого уровня, не в нем было дело». Так Бродский получает неожиданное прощение и возвращается в Ленинград.

Общество празднует победу, да и справедливо: не вступись за Бродского либералы-писатели, не было бы той последней капли — письма из Америки в ЦК КПСС, — после которой машина дала задний ход, а будущий лауреат начал долгий путь к своей вершине.

 

 






Яков Лернер

Яков Лернер



Сам Бродский считал себя его крестником и называл «черный крёстный». Из всех участников травли поэта он был фигурой самой зловещей.


Александр Замашнюк

ЭКСПЕРТИЗА

Зоя Светова, журналист:

То, что приговор будет обвинительный, было понятно с самого начала. Удальцова и Развозжаева судят просто за то, что они — оппозиционеры.