Процесс по делу Синявского и Даниэля





Сегодня, 45 лет спустя, уже не совсем и понятно: почему, собственно,  судебный процесс над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем многие называли — и продолжают называть — исторической вехой. Что такого особенного было в этом процессе? С почти полувековой дистанции может показаться, что ничего, в сущности, и не было. Ну, публиковали два московских литератора свою беллетристику за рубежом — такое бывало и раньше, вспомним хотя бы Пастернака.

(Правда, делали они это тайно, под псевдонимами — но и такое тоже случалось: возьмем, к примеру, первые зарубежные публикации Михаила Нарицы.) Ну, отловили обоих писателей, ну, дали им срока (сравнительно «детские»: одному семь, другому пять), ну, отправили в лагерь — эка невидаль! Что, мы не знаем, что ли, как советская власть поступала с инакомыслящими литераторами? Всю дорогу так она с ними и поступала, даже, как правило, круче.

Дело не в Синявском и Даниэле (не только в Синявском и Даниэле). И дело не только в деле Синявского и Даниэля. Дело в эпохе.

К 1965 году все уже привыкли к тому, что значительная часть творческой интеллигенции находится в конфронтации с правительством. Арест двух московских литераторов был воспринят как конец оттепели в культурной политике, и все разговоры вокруг их дела сводились к тому, является ли этот процесс началом заморозков или чем-то более серьезным — возвращением к сталинским методам. Не надо забывать, что к началу дела прошло меньше года с момента свержения Хрущева: таким образом, дело было значимым еще и потому, что свидетельствовало о культурной политике новой власти.

Обоснованность опасений тогдашней интеллигенции сегодня вызывает определенные сомнения. Возможно, власть была просто неправильно понята. Так, пафос одной из первых докладных записок председателя КГБ Владимира Семичастного в ЦК КПСС о деле Синявского и Даниэля состоял в том, что процесс должен пройти с максимальной гласностью и с привлечением писательской общественности. Это, считал Семичастный, успокоит интеллигенцию, которая сразу поймет, что двух отщепенцев посадили не по сфальсифицированному обвинению, как при Сталине, а за дело: они же действительно совершили то, в чем их обвиняют! Семичастный искренне считал, что попытка вывести художественное творчество из-под цензурного контроля является преступлением, очевидным для каждого здравомыслящего человека. Контроль — это вообще была идея фикс послесталинской элиты: больше всего на свете она боялась, что общество «выйдет из-под контроля» — и при этом наивно полагала, что «контролируемые» в общем и целом на ее стороне.

В то же самое время Александр Есенин-Вольпин ходил по московским квартирам и обдумывал текст своего «Гражданского обращения» — и тоже делал упор на необходимость гласности будущего суда! Его усилиями 5 декабря 1965 года на Пушкинской площади прошел несанкционированный, как сказали бы теперь, «митинг гласности»:   люди вышли на улицу под лозунгами защиты Конституции и гласности суда над Синявским и Даниэлем. Митинг, конечно, моментально разогнали, но сам факт потряс воображение публики.

Однако партийно-государственные боссы не обратили внимания на  акцию горстки маргиналов: у них все равно было ощущение, что в данном случае общество будет на стороне власти. Сомнения были разве что у хитреца Брежнева, который специально приехал в Переделкино на дачу к секретарю Союза писателей Константину Федину и спрашивал его, поддержит ли творческая интеллигенция этот судебный процесс. Федин его заверил: конечно, Леонид Ильич, обязательно поддержит. В результате Секретариат ЦК на своем заседании согласился с Семичастным: гласность так гласность! Агитпропу ЦК было поручено организовать соответствующие газетные публикации, подготавливающие общественное мнение к судебному процессу, а когда начнется сам суд — широко освещать его ход в прессе.

Начальству было невдомек, что за десять лет, прошедших после ХХ съезда, общественное сознание ушло далеко вперед и тот уровень допустимого свободомыслия, которое оно готово было разрешить, многих уже не устраивал.

С другой стороны, сразу после ареста Синявского и Даниэля нашлось немало людей, которые хотя и не приветствовали арест, но крайне не одобряли те поступки, за которые литераторы были арестованы, поскольку считали, что они спровоцировали события, которые могут помешать дальнейшей либерализации. Окончательный перелом в общественных настроениях наступил благодаря позиции, которую заняли жены обвиняемых — Мария Розанова и Лариса Богораз. Они говорили окружающим: допустим, наши мужья и в самом деле передавали какие-то свои произведения за границу и там публиковали — но что в этом плохого? Эта мысль была для московской публики новой. И, что интересно, подавляющее большинство моментально ее приняло и подхватило. А вовсе не точку зрения Семичастного, который был уверен, что средний интеллигент будет думать так же, как он: что публиковаться за границей скверно.

Ситуация изменилась, и охотников принять участие в травле, подобной травле Пастернака за восемь лет до того, нашлось немного. А те, что нашлись, были люди с вполне определенной репутацией: такие, на которых клейма негде было ставить. Во исполнение решений Секретариата ЦК в январе 1966 были организованы две газетные публикации: статья московского литератора Дмитрия Еремина «Перевертыши» в «Известиях» и фельетон литературного критика Зои Кедриной «Наследники Смердякова» в «Литературной газете». Когда публика прочла эти откровенно погромные статьи, рассеялись последние сомнения в том, на чьей стороне общественное мнение.

К началу процесса литературная общественность была уже вполне готова к протестам, а некоторые даже высказались письменно: так, по просьбе защиты, писатель Лев Копелев написал экспертное заключение о творчестве Николая Аржака, а филолог Вячеслав Иванов провел аналогичную экспертизу творчества Абрама Терца.  После оглашения приговора (Синявский был приговорен к семи годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима, Юлий Даниэль — к пяти годам лагерей, оба по статье «антисоветская агитация и пропаганда»)

поднялась волна публичных протестов — факт, почти столь же беспрецедентный, как «митинг гласности». Протестов, коллективных и индивидуальных, хватило на целую книгу: вскоре после суда ее составил московский журналист Александр Гинзбург и (вслед за Синявским и Даниэлем, но уже под собственным именем) опубликовал за рубежом. В январе 1967-го Гинзбурга арестовали; в мордовском лагере он встретился и подружился с одним из своих персонажей — Юлием Даниэлем.

Так начиналось протестное движение конца 1960-х — начала 1980-х, которое впоследствии назвали правозащитным. Общественное брожение, вызванное делом Синявского и Даниэля, своей гуманистической окраской во многом обязано «литературной», творческой его специфике.

На самом судебном процессе его организаторы и режиссеры изо всех сил пытались соблюсти приличия. В той мере, разумеется, в какой это вообще возможно для советского суда. Но все же, если сравнить его, например, с судебным процессом по делу Александра Гинзбурга и его товарищей два года спустя или с судом над Иосифом Бродским, проходившим двумя годами ранее, то легко заметить, что в истории советского политического судебного процесса дело Синявского и Даниэля осталось недосягаемой вершиной корректности. Все — и в особенности судья Лев Смирнов — изо всех сил старались создать видимость объективности, и Смирнову это почти удавалось.

В отношении участников петиционной кампании в защиту Синявского и Даниэля власть тоже вела себя пристойно: из тех, кто подписывал письма протеста, в общем, никто серьезно не пострадал. «Подписантов», вступившихся через два года за Гинзбурга, уже прорабатывали на собраниях, увольняли с работы, исключали из партии, понижали в должности, вносили в «черные списки». Оно и понятно: в 1968 году вовсю разворачивалась «пражская весна» и было понятно, что если не принять меры, то в следующий раз протестующих окажется не 800 человек, а как бы не восемь тысяч, и совсем не факт, что они будут протестовать только на бумаге, а не на улице.






Лев Смирнов

Лев Смирнов



На процессе над Синявским и Даниэлем Лев Смирнов был председателем. В ходе процесса он фактически играл роль второго прокурора.


Александр Замашнюк

ЭКСПЕРТИЗА

Зоя Светова, журналист:

То, что приговор будет обвинительный, было понятно с самого начала. Удальцова и Развозжаева судят просто за то, что они — оппозиционеры.