Андрей Синявский и Юлий Даниэль

До всей этой истории социальное положение Синявского и Даниэля было не совсем одинаковым. Андрей Синявский был кандидатом наук, сотрудником ИМЛИ, преподавателем ряда московских вузов, членом Союза писателей, известным литературным критиком, его имя было на слуху:  в «Новом мире» регулярно публиковались его статьи. Юлий Даниэль публиковался в советской печати в качестве поэта-переводчика, то есть принадлежал к более низкой литературой касте, был, что называется, литературным поденщиком. Своих книг у него не выходило. (Точнее, в сентябре 1965 года в «Детгизе» вышла его историческая повесть, но в продажу поступить не успела — автора арестовали, и весь тираж ушел под нож.) Но в неформальной иерархии московской интеллигенции, которой не было дела до этих социальных различий, они, конечно, принадлежали к одной компании.

Чего-чего, а жертвенности в поведении Синявского и Даниэля не было. Это было  поведение обычных, хотя и очень мужественных людей в трудных и необычных обстоятельствах. У КГБ не получилось их сломать: они не признали себя виновными, защищали свою литературную, гражданскую и человеческую позицию. Вели они себя достойно не только на допросах и в суде, но и в лагере. Так, например, Синявскому, получившему больший срок  (семь лет колонии), почти сразу стали настойчиво предлагать написать просьбу о помиловании. Он не отказывался, но говорил, что не может дать согласие, не обсудив это предложение с Даниэлем (которому дали пять лет лагерей). Но сводить их начальство категорически не хотело. Если бы Синявский позволил себе принять предложение о помиловании, не посоветовавшись с Даниэлем, он мог выйти на свободу уже в 1967 или 1968 году. Но он себе этого не позволил. И Юлий Даниэль, выйдя на свободу в 1970-м, сам написал просьбу о помиловании Синявского, избавив своего друга от выбора писать или не писать (с точки зрения лагерной морали, политический заключенный, обращающийся к начальству с просьбой о своем помиловании, совершал не очень красивый поступок). В 1971-м Синявский был помилован — за 14 месяцев до конца своего 7-летнего срока.

Очень скоро после процесса слова «Синявский и Даниэль» (или даже «Синявский-и-Даниэль» как единая сущность, как Ортега-и-Гассет) превратились в общественном сознании в некий символ стойкости, чуть ли не в миф. Ведь даже по газетным статьям было ясно, что они не признали себя виновными! Во многих интеллигентских московских квартирах висели их фотографии (чаще всего фотография с похорон Пастернака, на которой они тащат крышку гроба; потом появилась хохма: «Синявский и Даниэль несут свою скамью подсудимых»).

Многие из тех, кто не знал Даниэля и Синявского лично, были убеждены, что как только они выйдут на свободу, то обязательно вольются в ряды диссидентов — и были страшно разочарованы тем, что они этого не сделали. Им удалось устоять не только перед КГБ, но и перед давлением сочувствующего им общественного мнения, которое непременно хотело видеть в них героев.

 

Текст подготовлен Александром Даниэлем

ТОВАРИЩИ ПО НЕСЧАСТЬЮ

Суд вынес частное определение в отношении свидетеля Игоря Голомштока о привлечении его к ответственности за отказ от дачи свидетельских показаний: свидетель не стал называть имена знакомых, у которых он брал произведения Терца. Впоследствии Московский городской суд приговорил Голомштока к 6 месяцам принудительных работ по месту работы с вычетом 20% из зарплаты. Свидетель Ян Гарбузенко, отказавшийся осудить произведение Аржака «Говорит Москва» как клевету на Верховный совет, несколько месяцев не мог устроиться на работу.

МАТЕРИАЛ ПОДГОТОВИЛ АЛЕКСАНДР ДАНИЭЛЬ.
Фотоматериалы РИА Новости, ru.wikipedia.org

Лев Смирнов


СОУЧАСТНИКИ

Председатель КГБ Владимир Семичастный, первый секретарь Союза писателей СССР Константин Федин, литератор, автор статьи  «Перевертыши» в «Известиях» Дмитрий Еремин, литературный критик автор статьи «Наследники Смердякова» в «Литературной газете» Зоя Кедрина, государственный обвинитель Олег Темушкин

ЭКСПЕРТИЗА

Адвокат Семен Ария:

— Никаких сомнений нет в том, что дело это было политическим.

 

ЦИТАТЫ

Лев Смирнов:

— Разве издавали бы вас реакционные издательства так красиво, если бы это не было антисоветчиной?

 

Андрей Синявский:

— В здешней наэлектризованной, фантастической атмосфере врагом может считаться любой «другой» человек.

 

Юлий Даниэль:

— Я хочу еще сказать, что никакие уголовные статьи, никакие обвинения не помешают нам — Синявскому и мне — чувствовать себя людьми, любящими свою страну и свой народ.