Иосиф Бродский

Слава, популярность в разных обществах возникают по-разному. В открытых, так называемых демократических, славу обеспечивает признание тех групп, чье мнение и влияние особенно важно при выборе критериев и оценок для остального общества. В закрытых обществах все наоборот. Славу, порой, создает не столько признание влиятельных групп, сколько, напротив, неприятие, отторжение официальной культурой того или иного явления. И чем яростнее официальная культура преследует свою жертву, тем ярче ореол вокруг ее чела.

Именно так и произошло с Иосифом Бродским. На момент его ареста по нелепому обвинению в тунеядстве Бродский был молодым, амбициозным поэтом с интересной поэтикой. Он был хорошо известен в кругу неофициальной ленинградской культуры. Но не более того. Даже дружба и покровительство Ахматовой не могли помочь ему преодолеть те преграды, которые всегда возникают у молодых и оригинальных авторов при столкновении с традиционной культурой. Иначе говоря, большинству советских поэтов, тем более поэтов-лауреатов, поэтов-генералов (а именно они выдавали золотой пропуск на вход в советскую литературу), стихи Бродского первой половины 60-х были мало интересны. Более того, в неофициальной литературе у него было немало вполне сильных конкурентов. Не говоря о друзьях по группе «ахматовских сирот» — того же друга-врага Дмитрия Бобышева или друга-учителя Евгения Рейна (кстати, именно Рейна Лернер первым пробовал на роль жертвы), — никак не менее популярным в ленинградском андеграунде был Леонид Аронзон. Большое число почитателей поэзии до сих пор считают его поэтом никак не менее важным и не менее революционным для русской литературы, чем Бродский.

Однако славу, мировую, с нобелевской вишенкой на кремовой вершине, снискал Бродский. И обеспечила ему это мировое признание дорогая наша и любимая советская власть, выбравшая его на роль объекта демонстративного наказания, в качестве урока всем остальным. Навалившаяся на молодого поэта всей тяжестью своего дебелого тела. Всем грузом своих грозных  институтов — партийного, писательского, кагэбешного.

Именно нелепое обвинение в тунеядстве заставило вступиться за Бродского тех, кто тайно ненавидел советскую власть (ведь оттепель еще не кончилась, шел 1963 год), но не мог позволить себе сказать об этом, не поставив под угрозу свою карьеру, свое положение в обществе. Очевидно неправедное гонение на молодого талантливого человека раскрыло им запечатанные уста. Конечно, были такие, кто вступился за арестованного Бродского сразу. Среди первых — ведшая тайный протокол всех судебных заседаний Фрида Вигдорова и не менее близко к сердцу принявшая страдания юного стихотворца Наталья Грудинина. Они писали письма, ходили на прием к начальству, уговаривали, убеждали, сделали освобождение Бродского главным делом своей жизни. Они ставили акцент на надуманности обвинения — тунеядство поэта, виданное ли дело?

Позже за осужденного вступились не только действительно отважные свидетели защиты Ефим Эткинд, Владимир Адмони, Израиль Меттер, та же Грудинина, но и Чуковский, Маршак, всегда чуткая Лидия Корнеевна Чуковская, Шостакович, вряд ли до этого прочитавший хоть пару стихов Бродского. А это уже были, говоря сегодняшним языком, звезды советской культуры. Их праведный гнев моментально был усилен западными правозащитниками, что в результате и решило дело. Весь мир восстал против несправедливого гонения, советская юстиция вынуждена была не сразу, но уступить, и Бродский с тех пор стал самым понятным символом, легко прочитывающимся не только интеллигентами в СССР, но и интеллектуалами на Западе. Цветок таланта, чуть не раздавленный грязным кирзовым сапогом тупого советского начальства, но выживший благодаря нам и теперь просто обязанный быть счастливым и успешным.

Ахматова была права, звезды сошлись в судьбе Бродского. Был бы он чуть традиционнее и покладистее, стал бы Кушнером, с котором не очень близко, но дружил. Был бы чуть более политически заострен, за него никогда не рискнули бы вступиться советские либеральные интеллигенты. Ему все было в масть. Даже время. Произойди это чуть раньше, до дурацкого указа о тунеядстве, гонений вообще бы не было. А чуть позже — пять лет ссылки, из которых он отсидел полтора года, могли бы обернуться совсем другими сроками и по другой статье, ибо хрущевская оттепель кончалась, начинался брежневский застой.

Бродский так хорошо понимал ту роль, которую ему уготовила судьба, что даже в эмиграции, в Америке, по инерции чурался вопросов про политику. Он очень хорошо понимал, что регистр, который ему предоставлен — сегмент чистого искусства на гране авангарда и традиции, Серебряного века и избранных европейских и американских модернистов. Именно эти тенденции, переплетаясь, создали то, что литературоведы именуют поэтикой Бродского. За эти стихи, вперемежку с мифом, его любят читатели и критики. Он сделал то, что еще не удавалось никому. Стал всемирно известным поэтом с легендарной биографией, где биография фундамент, а стихи — росписи на стенках мавзолея.

 

 Материал подготовлен Михаилом Бергом

ТОВАРИЩИ ПО НЕСЧАСТЬЮ

Филолог Ефим Эткинд, литературовед Владимир Адмони, писатель Израиль Меттер, поэт Наталья Грудинина

 

 

МАТЕРИАЛ ПОДГОТОВИЛ МИХАИЛ БЕРГ

Яков Лернер


СОУЧАСТНИКИ

Судья Дзержинского райсуда города Ленинграда Екатерина Савельева, писатель Евгений Воеводин, ответственный секретарь ленинградского отделения Союза писателей РСФСР Александр Прокофьев, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии в 1962—1970 годах Василий Толстиков, прокурор Дзержинского района города Ленинграда Александр Костаков, прокурор Ленинграда с 1963 по 1982 год Сергей Соловьев

ЦИТАТЫ

Савельева. А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил к поэтам?

Бродский. Никто. А кто причислил меня к роду человеческому?